| Италия, часть третья – Венеция (II) – о слезах |
[Oct. 26th, 2009|09:33 pm] |
При подлете к Риму самолет накренился, и прямо по курсу его крыла в моем иллюминаторе на мгновение возникла луна. Вот откуда взялось: «Бессеребрянной сталью мерцало крыло, приближаясь к луне…»
Следующим напоминанием о поэте стало для меня необъяснимое смешение голубей и чаек на площади Сан Марко. Там как-то действительно: «скажем, птичка летит над водой. Слетает она вниз как голубь, а на другом берегу – смотришь – появляется уже в виде чайки» (цитата из «Диалогов с Иосифом Бродским»). Конечно, метаморфоза происходила не буквально, но концентрация обоих видов там такая, что порой действительно создается ощущение, что чайки превращаются в голубей и наоборот.
И тогда я понял, что пришло время перечитать «Набережную неисцелимых» (эссе можно прочитать, в частности, вот здесь).
Я не буду повторять здесь сложную, но весьма убедительную (особенно для человека, побывавшего в Венеции) цепочку связей время-вода-человек-красота города-разлука-слезы: я только, пожалуй, комментируя фотографии, пройдусь по самым «верхам» этой связи и закончу двумя цитатами: из предотъездного звонка режиссеру и из самого эссе.
Действительно, «слезу в этом месте можно ронять по разным поводам». И происходит это, надо сказать, порой совершенно неожиданно.
Плутаешь по венецианским улочкам, выходишь на площадь с церковью Сан-Маурицио. На дверях церкви табличка – что-то связанное с жизнью Вивальди. При этом из динамиков доносится запись баховского концерта для двух скрипок, а в самой церкви выставка старинных струнных инструментов, некоторые покоробились от времени.
И ты заходишь в эту полутемную церквушку, бродишь среди витрин с инструментами, слушаешь Баха и внезапно начинаешь плакать.
Или ты случайно проскакиваешь поворот на музей коллекции Пегги Гуггенхайм и выходишь на ту самую «набережную неисцелимых». И оказываешься перед мемориальной доской. Вчитываешься, слегка досадуешь на не очень точные формулировки (если на то пошло, Бродский воспел всю Венецию, а не только и не столько эту набережную), оглядываешься вокруг и – плачешь.
Вот она – сама набережная и вид с нее: туда смотрели эти самые неисцелимые.
Конечно, сама красота этого города – трагична. Вот своеобразная иллюстрация – вид крипты церкви Сан Заккариа: столпы, уходящие в воду (обратите внимание на отражение!).
Спасибо сербскому дизайнеру Никола Узуновски за предоставленную возможность увидеть «слезный процесс» изнутри. Может быть, даже слегка улыбнуться ему. Это будет правильно. На набережной стоит его кривое зеркало, в котором отражается шпиль собора Сан-Джорджо Маджоре с одной стороны и церковь Санта Мария дела Салюте с другой. Первая фотография – это обычный вид с набережной, а следующие – как это все представляется плачущему человеку, скажем (вообще, сама по себе идея с кривым зеркалом на набережной мне очень понравилась).
Вот она – вечерняя Венеция:
Перед отъездом звоню своему режиссеру – попрощаться. Слово за слово, заходит разговор о классической музыке.
Ира: Вот я слушаю музыку. Слушаю записи подряд – Бетховена, потом откладываю его – он мне кажется слишком бравурным, ставлю Баха. Да, кажется, это был Бах – второй концерт…
И вдруг, ни с того, ни с сего, – начинаю плакать.
И хочется понять – отчего же это происходит?
Я в ответ пытаюсь сформулировать что-то там о «природе божественного». Впрочем, мне тоже сложно найти объяснение. Да и можно ли его найти? точно описать?
Этот разговор, о классической музыке и неожиданных слезах, которые она вызывает, происходил, напоминаю, в вечер моего отлета в Италию. Складываешь чемоданы, договариваешься с водителем маршрутки, а в голове вертится эта тема.
Думаю, что один из возможных ответов на этот вопрос представлен в финале эссе Иосифа Бродского «Набережная неисцелимых». Привожу финал полностью:
Повторяю: вода равна времени и снабжает красоту ее двойником. Отчасти вода, мы служим красоте на тот же манер. Полируя воду, город улучшает внешность времени, делает будущее прекраснее. Вот в этом его роль во вселенной и состоит. Ибо город покоится, а мы движемся. Слеза тому доказательство. Ибо мы уходим, а красота остается. Ибо мы направляемся к будущему, а красота есть вечное настоящее. Слеза есть попытка задержаться, остаться, слиться с городом. Но это против правил. Слеза есть движение вспять, дань будущего прошлому. Или же она есть результат вычитания большего из меньшего: красоты из человека.
То же верно и для любви, ибо и любовь больше того, кто любит.
Продолжение следует.
Все впечатления о поездке. |
|
|
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
aklyon's journal
