Артур Клява - «Гамлет» Эймунтаса Някрошюса

Артур Клява - «Гамлет» Эймунтаса Някрошюса – ритмы жизни и ритмы смерти

Артур Клява

[	website	\|	My Website	]
[	userinfo	\|	livejournal userinfo	]
[	archive	\|	journal archive	]

«Гамлет» Эймунтаса Някрошюса – ритмы жизни и ритмы смерти

[Jul. 15th, 2009|11:26 am]

[

Tags

события

]

Я давно слышал о Някрошюсе, но никогда не видел его спектаклей. В последние несколько лет я даже начинал планировать поездку в Литву, чтобы увидеть его работы. Но вот – посчастливилось: он привез к нам в Израиль своего «Гамлета».

Об этом литовском режиссере написано крайне мало. И сказано тоже – мало. Уже несколько лет подряд я только тем и занимался, что ловил эти обрывки ощущений очевидцев его театральных действ. И становилось понятно – почему мало сказано, почему так трудно говорить о нем.

Действительно, очень трудно найти правильные слова для того, чтобы объяснить: как он действует на твое подсознание (порой – в обход такого главного органа чувств, как сердце). Почему на его спектаклях люди падали в обморок (слух ли? духота ли зала? или все-таки энергетика самого спектакля?). Почему в памяти остаются именно эти визуальные образы от его спектаклей (и ты смотришь на сцену – и понимаешь: вот это я запомню навсегда, и вот это тоже): наворачивающая круги вокруг Елены Андреевны Соня из «Дяди Вани», пытающаяся понять секрет ее красоты. Или мечущаяся по сцене Офелия, которую захлопывают насмерть духи Эльсинора.

Это, действительно, просто надо было увидеть. И, видимо, действительно: это уж как повезет – может ли откликнуться сердце, когда воздействие идет не на него? А на все остальные органы чувств и на подсознание, причем не только на твое личное, но и на коллективное тоже.

В моем случае – повезло. Откликнулось, зацепило.

Можно ли любить и ненавидеть одновременно? Можно ли проклинать, посылать в ад, тысячекратно убивать и при этом неистово желать жизни, тепла, продолжать искать сердечного союза там, где его уже не может быть никогда? Можно ли продолжать жить, и не быть разорванным на куски этими противоречиями?

Можно. Ведь продолжают же гореть свечи, подкинутые Призраком к потолку, с которого стекает вода.

Можно. Ведь приедут, перекатываясь на рулонах, актеры, зачирикают, запоют, неуклюже задвигаются в пространстве – и ты рассмеешься вместе с ними над своей трагедией.

И – выйдешь из зала. В знакомую и привычную тебе жизнь, с четкой и всем известной иерархией основных элементов: воздух раздувает огонь, а вода его гасит. Так было и так будет всегда.

Но ты можешь выбрать остаться в этом ледяном мире с особым ритмом: ритмом пластики, ритмом звука – где пиццикато из шубертовского квартета «Смерть и дева» сменяется заклинаниями шамана, переходящими в шопот и детское бормотание. Ритмом образов, где король – мужик, мужлан, имеющий здесь право на все, ибо «тверд в грехе», сменяется Гамлетом – ребенком, «нашкодившим школьником», которого отчитывает призрак-отец, обмывая руки и ноги куском льда, заряжая его тем объемом информации, которая сделает его – Гамлета – взрослым. Впрочем, он до конца спектакля так и не повзрослеет. Да и не в этом дело. Трагедия может обрушиться на кого угодно, и то, что не убивает нас – не обязательно делает нас сильнее. Оно убьет нас... потом, спустя некоторое время.

Все смерти у Някрошюса – тихие. Некоторые даже не особо заметны. С последним бульканием воды в бокале преставился Полоний, спрятавшийся в сундуке. Офелию загнали в центр сцены и убили хлопки ладоней. Тихо, почти незаметно умерли король и королева, накрытые шубами. Лаэрт и Гамлет встретили свою смерть в механическом ритме рапир, рассекающих воздух.

На сцене останется Горацио, да беспомощный Призрак. Папа, который попытается выбить из окоченевших рук сына... барабан. И не сможет. Протащит его по всей сцене, беспомощно зарыдает (он, который все это заварил!)... И продолжит бить по барабану. Но будут тщетны усилия его, хоть и будет бить он по барабану вечно. Не выбьет он барабана из мертвых объятий Гамлета.

Какой он жалкий, комичный даже... И в то же время жуткий.

Это спектакль – балет. Современный балет сочетаний несочетающихся вещей.

Их невероятно много. Я и не мог упомянуть их всех. Глаз и мозг, а затем и сердце вытянули вот эти вот вещи, вот эти символы. Тающие куски разбитого льда на сцене, свечи, поднятые к потолку, грубые, жирными мазками брошенные, разборки мужиков в шубах, сменяющиеся беспомощными слезами их детей. И еще, и еще... И все, абсолютно все не случайно, и все работает.

Работает, если ты к этому готов, конечно. К тому, что не заплачешь сейчас, на спектакле. Может быть, потом заплачешь, когда никто не увидит. Может – вообще никогда не заплачешь на эту тему. Готов к тому, что не сразу все почувствуешь и не сразу все поймешь. Может быть, потом – ты будешь вспоминать или видеть во сне эти образы: старика, бесконечно бьющего в барабан, куски льда, летящие по всей сцене, рубашку, которую раздирают в клочья, звук рапир, рассекающих воздух с тикающим звуком уходящего времени...

Наконец, ты должен быть готов и к другим реакциям других людей, которые проживают свою жизнь, наполненную своими ассоциациями и образами. И «Някрошус не тот, что был двадцать лет назад», и «актеры у него кричат, ничего не проживая», и «все у него грязно, грубо и мертво»... И зрители уходят, потому что им скучно на это смотреть.

Я с ними не согласен. Но это и не столь важно. Мое нынешнее состояние, та точка жизненного пути, в которой я нахожусь, и этот спектакль – все совпало. Я почувствовал его дыхание, все эти ритмы, которыми он наполнен, его энергию.

И когда спектакль стал подходить к концу, мне даже жалко стало: я бы (с удовольствием – театрального, эмоционального, не обыденного типа) остался в этом мире еще на некоторое время. Я бы пошел на этот спектакль во второй раз. В нем, действительно, заложено столько много, что за один раз все и не охватишь.

Другой вопрос – а надо ли?

Но – пока хочется – то, наверное, надо.

Еще об этом спектакле написано вот здесь и вот здесь. Оттуда же взята и фотография.