| Об Иосифе Бродском… немного по-другому |
[May. 24th, 2009|09:42 am] |
В закоулках моей памяти осталась встреча с куклой судьи Савельевой. Это был картонный стенд с картонными руками и прорезью для головы. Он стоял в подсобке рядом с кабинетом литературы. Это было все, что осталось от отыгранного школьного спектакля по стенограмме суда над Иосифом Бродским.
Самого спектакля я не видел, но безликий картонный стенд впечатлял. Думаю, что именно с этой встречи и начались мои отношения с тем самым поэтом, над которым эта картонка и вершила суд.
Потом была выпрошенная у Эдуарда Львовича Безносова кассета с выступлением Бродского в Амстердаме (об этом эпизоде написано, в частности, вот здесь). Выступление открывалось чтением стихотворения «Развивая Платона», о нем – в конце. С этого стихотворения, пожалуй, и началась у меня любовь и интерес к Бродскому, я стал записывать передачи с ним по радио «Свобода», стал читать самиздатовские сборники (оказывается, в нашем доме их было два), стал собирать газетные публикации о нем.
Многое было не совсем понятно, но помню, что на «обрамленную» композицию из четырех монологов, которая почему-то посвящалась Ялте, глаз наткнулся сразу. И очень захотелось это все прочитать или разыграть перед кем-нибудь. До первой подобной попытки с моим участием оставалось шесть лет, до второй – девятнадцать.
В этих моих с ним отношениях, помимо вещей страшных и мистических (со стихотворением «Холмы», например, я ознакомился на каникулах, в электричке по пути в загородный дом, а через два дня пришлось нам с мамой оттуда съехать, потому что хозяина этого дома ночью зарубили топором. «Один топором был встречен, и кровь потекла по часам…»), было много нелепостей. Прошелся по своему тегу «Бродский» и понял, что о них я еще не писал.
Например, стихотворение «Натюрморт» я знал по той амстердамской кассете, и даже «иллюстрировал» его, изобразив шариковой ручкой буфет, напоминающий Нотр Дам де Пари. Тогда же выяснилось, что есть у нас в доме кассета с записью выступления Александра Мирзаяна, поющего песни на стихи Бродского. Так что желающие приглашаются «найти десять отличий» между «Натюрмортами» Бродского и Бродского-Мирзаяна, а также ответить на вопрос – почему это вещь «не крикнет» «такая мать!», в то время как в оригинале она «не кричит» гораздо более понятное «устойчивое словосочетание». Неужели все дело в слишком шокирующей откровенности поэта, вот барду и приходилось отдуваться за первоисточник, придумывая несуществующие ругательства?!
Или завожу я пластинку Высоцкого. И объявляет он перед очередной песней: «Еще одна песня, которую я хочу вам спеть – песня Бродского». И поет «Деревянные костюмы». Фильм «Интервенция» я тогда еще не видел, а фамилия «Бродский» уже тогда была мне дорога. И вот как-то, оставшись после уроков в кабинете литературы, хвастаюсь я Эдуарду Львовичу: мол, вот он – союз двух гениев, недавно слышал песню Высоцкого на стихи Бродского: «Как все мы веселы бываем и угрюмы, но когда надо выбирать, и выбор труден…». А любимый учитель серьезно так, очень характерно для него, говорит: «Я не знаю этого стихотворения у Бродского». А я, подумав, хватаюсь за голову: а-а, так это персонажа так зовут – Бродский, это просто его песня! Вот я идиот!
На одном из последних наших спектаклей по «Посвящается Ялте» с портретом поэта происходили странные вещи. Обычно в самом финале мы его выносим на сцену, и наша певица Сима Горен поет о том, что вот этот вот господин, по чьей поэме и поставлен этот спектакль, ненавидел, «просто буквально ненавидел» тот факт, что ставят его произведения в театре. Так вот, во время спектакля этот портрет стоял за кулисами в углублении в стене… и все время падал. Один раз упал, его подняли, второй раз упал, его снова пришлось поднять… И вот спектакль подходит к концу, выносит наш Борька Очаковский многострадальный портрет, мы встаем на авансцену – и вдруг из зрительского зала раздается хохот, и мы понимаем, что это реакция не на фарсовую стилистику представления, а на… сам портрет. Оказывается, Борька случайно перевернул его вверх ногами и так и показал его залу.
Не знаю – что там насчет «гроба», но портрет в тот вечер буквально вертелся.
Подобного рода нелепостей можно наскрести еще. Это все, пожалуй, лишь очередное подтверждение того, что, как и в случае с живыми людьми, отношения «писатель – читатель-исполнитель» тоже могут быть весьма разнообразными по своей природе и включать не только чистое восхищение черной россыпью буковок на белом полотне бумаги.
Премьера спектакля «Убийство на берегу моря» состоялась 3 апреля 2008 года. И на после-премьерном праздновании этого события в кругу «своих» я сказал примерно вот что: я желаю вам, чтобы и вы испытали когда-нибудь такое счастье. Когда замыкается круг, длина окружности которого – девятнадцать лет. Когда прекрасно помнишь, как читал впервые эти строчки, и как мечталось поставить их, сыграть этот материал. И вот, через девятнадцать лет, в любимом театре играешь любимого поэта – тем самым подводя некоторый итог этим девятнадцатилетним отношениям. И очень счастлив, что это произошло и произошло именно так, именно среди этих людей, именно в этом театре, именно на этом языке… Редкое соединение множества важных для тебя составляющих.
И последнее. Бродского часто упрекают в заумности, в холодности, в интеллектуальной игре, которая, мол, «ни уму, ни сердцу».
Вряд ли можно переубедить кого-либо в этом. Возможно, все дело-то в разности человеческих судеб. Я испытал, пережил что-то, что не пережил другой. Я открываю стихи Бродского со своей жизненной позиции. И, наверное, это просто стоит рассказать, этим стоит поделиться, когда описываешь свое отношение к его стихам. Вот раскрываю я томик на том стихотворении, с которого все началось – «Развивая Платона».
И одно дело – когда спотыкаешься об эту «кажущуюся» «заумность». Сразу же какой-то Платон. Почему надо развивать древнегреческого философа? Какой-то «Фортунатус». Какие-то «пенальти и угловой», якобы изданные Хамураппи.
Но вот, волею судеб, я вдруг оказываюсь в городе, где родился. И, как это часто бывает, случайная мысль посещает меня: «а какой сегодня день?». Просто так, ни с того, ни с сего, задаюсь я этим вопросом.
В Израиле я бы мгновенно узнал, что сегодня выходной – по наступающим сразу после пятничной сирены тишине и умиротворению. А тут – как узнаешь?
И случайно же я смотрю вперед, а передо мною заводские трубы. Из серого кирпича. И они – не дымят.
«По отсутствию дыма из кирпичных фабричных труб
Я узнавал бы о наступлении воскресения
И долго бы трясся в автобусе, мучая в жмене руб».
И это все сразу, неожиданно и мгновенно, собирает в одно целое. И понимаешь, что «Развивая Платона», это – о тебе. О тебе в контексте именно твоей жизни, твоих городов, встреченных тобою людей, твоих чувств и мыслей.
И каждая строчка в нем, как и во множестве других стихотворений этого поэта, - о тебе: показавшем ли, в отличие от Шопена, кулак кому-то, гадающем ли о судьбе города по трещинам на асфальте, переживающим ли крики толпы: «Не наш!»… И так далее, и так далее, и так далее – как любил говорить сам Бродский.
Сегодня Иосифу Александровичу Бродскому исполнилось бы шестьдесят девять лет. |
|
|
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
aklyon's journal
