Декорационное решение этого спектакля очень простое: сценическая площадка, выполненная под светлое дерево, скамейка во всю длину сцены, на которой, собственно и разыгрывается все действие, да задник, состоящий из нескольких щитов с фотографиями. На этих фотографиях лица жителей алтайского села Сростки, где и родился Шукшин, а то и просто – деревенские виды, а в одном случае – первые несколько этажей московской «хрущевки» в натуральную величину.
Щиты по ходу действия меняются: их уносят, а на их место приносят новые, обозначая таким образом тему каждого следующего рассказа. Делается это грубо, по-деревенски: они большие, их ставят с грохотом, долго закрепляют.
Вот, собственно, и все решение. Все остальное в этом спектакле творится актерами, которые выходят, практически выбегают на сцену, сразу после того, как сменился очередной набор фотографий.
И начинается рассказ о людской жизни: о том как влюбился Степан Емельянов в целинщицу Эллочку, а свататься идти боялся – городская ж она... черт их поймет, чего им надо. А Сергей Духанин купил жене сапоги за 65 рублей, а они не подошли, и не в сапожках дело, конечно, а… Ничего. Хорошо. И как к Байкаловым в деревню приехал сын Игнатий, и старик отец все никак не мог понять – почему праздника не получилось. Ведь он же давненько поджидал этого дня — думал, будет большой праздник. А праздника не вышло.
Получается ряд прекрасных трогательных историй про очень простых людей, которые любят друг-друга, свой дом, свою семью, свою деревню… Выражая при этом свою любовь очень по-разному: один покупает жене сапожки, другой – от радости – стиральную машину – и берется делать всю «бабскую работу», и не знает, чтобы еще такого «своротить от счастья». А главный герой рассказа «Степка» – так тот вообще просто бежит из заключения, не досидев трех месяцев, просто потому что соскучился… по родне, по родной деревне…
Иногда все у них получается, и хорошо у них на душе становится тогда – пусть даже сапожки не подошли, не в них ведь дело. Но чаще всего – что-то не ладится, не строится, а вот что? толком-то и не поймешь. Хотя честно пытаешься.
Все это очень знакомо.
Все эти истории разыгрываются несколькими актерами: и дух захватывает от того, как ловко, точно и остроумно они это делают. Находок в этом спектакле масса: чего стоит хотя бы сцена, где речная вода представлена… волосами одной из девушек, и разгоряченные, по пояс раздетые деревенские парни по очереди «зачерпывают» ее, один из героев потом «заплывает» в нее – это все невероятно красиво.
В представлении такой массы нюансов, в том, как каждый момент рассказа обыгран и подан, таится и опасность. В нескольких местах актеры этого, увы, не избежали – когда тонкое и искреннее представление, обыгрывание предмета или интонации, сменяется на актерскую «подачу» момента: смотрите, как я классно это делаю!
К счастью, подобного в спектакле «Рассказы Шукшина» было совсем немного. Мне оставалось только восхищаться такой подробной детализацией в работе над текстом и над его сценическим воплощением. Сидят, скажем, две девицы «на завалинке», лузгают семечки и сплетничают. Противно так сплетничают, по-женски. И тут же, на другой части этой длинной скамейки сама сплетня и разыгрывается: все всё видят и знают, все всех слушают и слышат – в общем, одна большая деревня. Со своим деревенским божком, который, как известно, живет в деревне повсюду и проявляется в деталях, столь тонко и остроумно представленных артистами на сцене.
Получается такой нескончаемый деревенский лубок, когда раз за разом смешная, нелепая ситуация оборачивается – где просто размышлением, а где и трагедией. Когда среди бурных внутренних «музыкальных пассажей» вдруг звучит чистая высокая нота: отчаянья, боли, невоплощенной любви.
Эти мгновения дорогого стоят. Но с ними же связана и еще одна проблема спектакля, помимо сложности постоянного существования в этом, невероятно подробном детализированном мире: каждый раз внутреннее развитие в рассказе одно и то же. Так что с какого-то момента тебе становится понятен принцип, и ты, грубо говоря, уже знаешь, что сначала будет очень весело, а потом станет… грустно, тошно, больно… Это вполне логичное построение: часто ведь так и происходит – мы читаем, и нам хорошо и весело, а захлопываем книгу – и на душе становится тяжело.
Возможно, не будь отобранных рассказов так много (а их всего десять), весь спектакль сложился бы в одну цельную историю со своим внутренним развитием, и этот единственный прием работы с каждым рассказом не так резал бы глаз. Спору нет: первый рассказ «Степкина любовь» – очень светлый, без всякого осадка, а вот последняя новелла – «Степка», о том, как бежит Степка Воеводин из заключения, потому что соскучился…, «а по деревне серединой улицы шла, спотыкаясь, немая и горько плакала», в нем уже ни света, ни надежды нет. И я понимаю это композиционное решение. Но все-таки что-то не сложилось в этом спектакле до конца, так, чтобы я ощутил его как единое целое, а не как набор рассказов с тщательнейшей детализацией всего внутри: интонации рассказа, галереи образов, всех пластических и музыкальных решений.
И все же: это серьезная, интересная и важная работа, с прекрасным ансамблем актеров, которые в первый же вечер израильских гастролей, пристраиваясь и к слишком большой для них сцене, и к залу, выложились на полную катушку, работали честно, захватывающе и нигде не давили на зал (разве что только, как я сказал уже, слегка «поддавали» в нескольких местах, но это все равно не портило общего впечатления).
На сцене вчера царил прекрасный и великий деревенский божок. Божок деталей. |
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
aklyon's journal
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/community.gif){kind=small}
